Публикации из СМИ
Айб. Бен. Гим

nv.am

От редакции газеты "Новое Время":

Амирам ГРИГОРОВ родился в Баку, где и жил до 1993 года. Национальность свою определяет как тат. Его предки родом из Дагестана, Варташена и Кубы. Армянских корней не имеет, вопреки расхожему мнению азербайджанцев. “С армянами мы связаны кровной дружбой и даже языком — все, кто родился в Варташене, общались между собой на карабахском диалекте армянского языка, — говорит Амирам. — В Варташене, находящемся далеко от Армении и Карабаха, был такой вот армянско-еврейский островок. Была даже единственная в своем роде армяно-еврейско-удинская школа. Был армяно-еврейский язык на основе того самого карабахского диалекта. Считается, что это было последнее место на земле, где сохранялось армянское еврейство. Впрочем, ныне Варташен называется Огуз, и говорить о каких либо армяно-горско-еврейских связях в Азербайджане не принято. Я предпочитаю называть себя татом — именно так называл себя мой дед, а не горским евреем. Тат — звучит уникально, загадочно и емко”.

Литературный мир Москвы и Петербурга знает Амирама как писателя, хотя по основной своей специальности он врач-биофизик, преподает математику и физику в Академии им.Сеченова. Литературный дар проснулся неожиданно — зверства, учиненные над армянами в Баку, свидетелем которых был сам Амирам, не могли не оставить глубокий след в его душе — боль, горечь утрат, стон и частые воспоминания ужасов тех дней вылились мощной лавой в сильные и звучные стихи и рассказы. “Я до сих пор, по прошествии многих лет, не могу говорить об этой трагедии спокойно, — с горечью вспоминает Амирам. — Я любил выпить с одним бакинским армянином, которого звали Георгий Аркадьевич Шафиров. Это был огромный мужчина, пожилой, ему было под 80 лет, я знал его сына, но дружить стал именно с отцом, несмотря на разницу в возрасте. Он ценил коньяк и беседы на разные философско-исторические темы, что для нас, кавказцев, представляется самым лучшим времяпрепровождением. Когда стало ясно, что войска из города выводят, Георгий Аркадьевич из города уезжать отказался. Сидел в своей квартире на улице Низами, в самом центре, с топором, когда погромщики ворвались в его квартиру, тот сначала отбивался, а потом стал спускаться по веревке во двор и сорвался. Он был немолодым человеком и очень грузным, и, несмотря на то что был силен так, что мог гнуть монеты и ломать в пальцах грецкие орехи, все-таки не смог спуститься вниз. Сломал ноги, и подонки его забили во дворе. Хочу, чтобы вы запомнили это имя — Шафиров Георгий Аркадьевич. Это был бесстрашный человек. Было много самых ужасных событий, я думаю, время придет, расскажу об этом в своем творчестве, люди должны знать”.

Представляем читателям “НВ” один из рассказов Амирама Григорова “Айб. Бен. Гим”, в основе которого события, пережитые автором.


На бакинской улице Амиряна жил один мой товарищ — армянин, у которого был дед. Как его звали, теперь не помню, то есть помню, что товарища звали Эдик-рыжий, а у деда, которому было лет 90, было труднозапоминаемое армянское имя. Родом дед был из Муша. Кто не знает, Муш — город к юго-западу от озера Ван, когда-то основанный правителями страны Ханигальбат, в одном из тех мест, где историки предполагают открытие металлургии железа.

Возможно, что это было и одним из тех мест, где проживал народ, именуемый халибы, придумавший получать металл из руды, а не из метеоритного железа, как прежде. Халибы были народом невоинственным, судя по всему. Хурритские племена урартов, ведшие нескончаемые войны с империями переднего Востока, не допускали в страну халибов иностранцев и не разрешали самим халибам покидать свои высокогорные поселения, чтобы тайна получения металла не распространилась в другие земли. Позже халибы и урарты перешли на армянский язык, один из языков Народов моря. История в том, что жители Муша до начала XX века сохраняли черты своих предков, то есть были домоседами, мастерами по металлу, в отличие от жителей соседних областей Тарона и Сассуна не были вовсе склонны к войне. Османские турки запретили христианам изготавливать оружие, и мушцы делали кувшины, подносы, украшения и плуги с косами, продаваемые на всех базарах Турции, Персии и Передней Азии. До 1915 года в этом городе жили только армяне, население его простиралось до 70 тысяч человек, в городе было множество церквей, среди которых выделялся огромный собор святого Карапета, построенный в X веке царями из династии Арцруни, в котором сохранялись рукописи, в том числе и Мушское евангелие — самая большая средневековая рукопись в мире, написанная на мембране, то бишь на телячьей коже. В Муше еще делались металлические амулеты, которые армяне всего мира привязывали к козьим рогам для отпугивания от стад злых духов.

В 1915 году турки окружили Муш, собрав для того войска с фронтов шедшей Мировой войны и полностью уничтожили за два дня. В отличие от Вана или киликийского Муса-дага жители Муша сопротивления оказать не смогли. У горожан не было оружия, там не было ни дашнаков, ни боевиков из армянских партий, ни агентов России или стран Антанты. Небольшая часть жителей спаслась, бежав через древние ходы под городом и ущелья. Дед моего товарища был одним из них. Скажем так, внешне он на армянина не слишком походил, больше на еврея или араба. Говорил он мало, впрочем, со мной мало не поговоришь — я все, что касается истории кавказских народов, выпытаю и у мертвого. Деда этого я разговорил, хотя до меня он не стал беседовать с одним историком из Еревана, которого чуть ли не матом послал. Я и услышал, как рано утром в Муше с колокольни кричал служка (колоколов там не было из-за запрета турецких властей). Как армянские старосты кварталов расходились из церквей по домам. Как через несколько минут над городом разносился звон посильнее любого колокольного — это тысячи и тысячи молотов били по металлу.

“Когда позову — приди. Потому что не сможешь остаться в обездвиженности своей, несть тому оправданий. Ничто не отменит зов мой — ни люди, ни звезды падучие, ни сама смерть. Зов мой да пребудет неизменным, как неизменен на горизонте твоего мира профиль двугорбой библейской Горы. Это самая странная гора на свете, лишь она способна отдаляться, когда к ней приближаешься, и преследовать тебя по всему миру, как колодец Мириам, двигавшийся за Израилем во время скитания.

Когда пойдешь путем своего изгнания...

Когда пойдешь, то слушай мой голос.

Сейчас я уже не могу смолчать. Есть столько вещей, о которых сказать абсолютно необходимо, столько вещей, которые жгут, не оставляя ни на день в покое, и нет того времени, за которое они могли бы быть преданы забвению.

Ты не менее одинок, чем я. Сколько империй за эти наши тысячелетия вспухло, как дождевые пузыри, чтобы затем лопнуть, оставив круги на воде, сколько азиатских и европейских орд шли с разных сторон обитаемого мира, чтобы схлестнуться на наших землях, успевших состариться, превратившись в пустыни. Нам стыдно было говорить о том, что наши земли — это наши земли. Что подумают о нас благородные строители империй? Если мы любим свой народ, то мы исчадия ада, враги всего сущего. А если любят свой народ они, то это не что иное, как проявление высшей добродетели.

Знаешь, что нас связывает? Мы виноваты в том, что не вымерли, как хетты или шумеры (ау, где вы, народы ровесники, имена ваши отзвучали и погасли еще до того, как в Европе построили первую баню).

Мы виновны, это несомненно. Если веками сражаться, тысячелетиями держаться своего, не отступая ни перед кем, потеряв свою родину, не сливаться с другими народами, сохраняя язык и обычаи своей восточной колыбели, то невольно станешь виноват. Другим, тем, которые заселили твой дом во время твоего отсутствия, никогда не объяснить, что чужая жизнь стоит ничуть не меньше, чем их собственная.

Мы стартовали одновременно. В каком-то там веке до нашей эры мы двинулись из Междуречья. Я пошел на запад, в страну, текущую молоком и медом, а ты — на север, в страну снегов и розовых камней.

Один колхозник, приехавший в мой Баку из райцентра Гардабани в Восточной Грузии и выдававший себя за беженца, занял армянскую квартиру в двух шагах от площади Свободы. Этот господин вскоре пригласил из солнечной Сакартвело своих братьев, квартир для которых найти не смог, потому что армяне и их дармовое жилье в городе закончились. Тут в его светлую голову пришла мысль, что достаточно походить по домам и найти людей, предки которых были не слишком похожи на трудолюбивых гардабанских овощеводов. Этих самых людей, фамилии которых не производятся от арабских имен или тюркских топонимов, достаточно попросить выехать в далекие страны, откуда они явились — и возжаждавшие столичной жизни братья обретут желанную жилплощадь. Денег у смышленого беженца не было, но было глубокое убеждение в том, что оную должны передать ему безвозмездно. Нелегкая занесла этого господина к нам, что, впрочем, было нетрудно предсказать, потому что к нескольким семьям, жившим на противоположной стороне улицы, он приходил за день до этого, а к жителям четной стороны соседней улицы — за два дня.

Долгий настойчивый звонок. Открываем. На пороге — коренастый мужчина лет сорока, с изрядной бородавкой у крыла носа, в усах, длиннейшем пиджаке с обвисшими плечами и ватных штанах защитного цвета. Костюм дополняли галоши и кепка, похожая на обгорелую оладью.

— Салам.

— Салам.

После чего последовала длиннейшая, чрезвычайно монотонная речь на азербайджанском языке, повествующая о страданиях, которые переполнили небесную чашу терпения, перенесенных самим гостем и его родней со времен праотца Адама.

Мой дед крайне вежливо попросил гостя пройти в дом и откушать, что Бог послал.

Гость снял галоши, после чего разнеслось одуряющее зловоние, и вошел в комнату.

Я помню, что как завороженный следил за его лицом, которое вдоль и поперек пересекали глубокие, ровные морщины, причем были они темны, как будто навсегда въелась в них почва аульного огорода. Но больше всего поразила, помню, смесь отвращения и какой-то мертвящей усталости, которую гость растворил в воздухе нашей квартиры. Через час беседы стало выясняться, что бежать сломя голову никто не собирается и уступать свой дом — тоже. Тогда гость попросил денег, на что ему было сказано о невозможности как ссуд, так и материальной помощи.

Наконец он вынул из кармана сверток из грязного платка и выложил его на стол. Сверток отчетливо звякнул. Гардабанец стал его развязывать, и я впервые разглядел его пальцы, снабженные выпуклыми, чрезвычайно толстыми ногтями, под которыми виднелись полукруглые полосы, способные поспорить цветом с лучшей китайской тушью для письма.

24 апреля 1915 года по приказу младотурецкого правительства в Константинополе были проведены аресты среди армян. В своих домах были захвачены депутаты османского парламента от разных партий, настоятели монастырей, отставные чиновники и редакторы газет всевозможного толка, адвокаты, писатели, обладатели крупных капиталов, владельцы магазинов, паши и эфенди, имевшие армянское происхождение и принявшие ислам, армяне протестанты и католики, работавшие в европейских миссиях. В больницах были захвачены раненые армяне — офицеры турецкой армии, привезенные с поля боя.

Все они были в короткое время расстреляны или повешены. Тайный приказ Энвера-паши, возглавлявшего Османскую империю, предписывал отвести с линии фронта всех военнослужащих, указавших свое армянское происхождение, разоружить и расстрелять. С этого дня начались первая истинная трагедия Нового времени и первая попытка переиначить историю человечества, полностью истребив одну его часть.

За несколько лет, последовавших за этим днем, в городах и деревнях Турции было истреблено около 1,5 миллиона армян. Избиение охватило огромные территории, распространившись на Сирию, Палестину, Ирак и Северную Персию, проникло после бегства русской армии на Кавказ. В колоссальную воронку уничтожения увлеклись города, основанные древними семитскими и арийскими правителями, монастыри с гробами апостолов, мозаичные полы, фолианты, писавшиеся десятилетиями, иконы и дарохранительницы, ковры, расписные керамические плитки и кладбища.

Растаял монастырь Нарек, где вопил в суровое небо Григор Нарекаци, рассыпался университет Ерзнка, в котором писал свои гномы Ованнес, прозванный Плузом, то есть Коротким, за свой рост, исчез Тарский собор, построенный на месте рождения апостола Павла, испарились золотые сосуды, внесенные в качестве вклада в монастырь святого Карапета византийским императором армянином Василием Вторым, и пропал саркофаг Марфы, королевы Иерусалима, армянки же. Тысячелетние мертвецы были выброшены из могил турецкой чернью, схватившейся за лопаты в поисках сокровищ окончательно истребленного, как ей казалось, народа.

В 1915 году Прага была еврейской на треть, Варшава — наполовину, Вильнюс и Братислава были еврейскими на две трети, Львов, Житомир и Одесса — процентов на семьдесят, Броды, Бердичев, Гусятин, Пинск и Паневежис — почти на сто процентов.

В одном городе Лиепая было семь синагог. В другом городе, Лодзи — не меньше сорока. В хорватском Сплите — полдюжины. В Афинах — пятнадцать. В 1915 году некий Шиклькрубер сидел в окопе на германском западном фронте.

В самом начале февраля девяностого года я отправился в хлебную лавку. В городе все еще было неспокойно, да еще и ходил я после снятия гипса плохо, даже голову держать прямо из-за атрофии шейных мышц было достаточно сложно. Погромы, митинги, ввод войск — все это прошло мимо. Кроме всего прочего человек, обеспокоенный своим здоровьем, мало восприимчив к чужим проблемам. Никакой необходимости покидать дом не было, и вышел я, очевидно, чтобы предъявить самому себе прописную истину: страх — это то чувство, которое мне в высшей степени свойственно.

Тревога была разлита в воздухе, совсем не было машин, какие-то посторонние шумы проносились вдоль улиц, совершенно незнакомые звуки, напоминавшие отдаленный гул футбольного стадиона. Почти все окна первых этажей были выбиты, на углу улицы Самеда Вургуна валялся пластиковый слон, а кварталом дальше стоял танк, монументальность и замызганность которого не оставляли сомнений в его принадлежности к миру отнюдь не игрушечному. Не доходя до танка, я свернул во двор. В углах бакинской подворотни, словно первый, самый рыхлый снег, слежались перья, вылетевшие из подушек, и валялись черно-белые фотографии. Посреди двора врассыпную лежали книжки. Зачем-то, присев на корточки, я стал их перебирать. Несколько разрозненных томов собрания сочинений Диккенса, какие-то советские шпионские романы и старая азбука со странными буквами на обложке. Азбуку я поднял, сунул ее под рубашку и пошел домой.

В платке гостя оказались настоящие сокровища — несколько толстенных обручальных колец, одна серьга с бриллиантом, серебряное чайное ситечко и серебряная же чайная ложка, на ручке которой была выгравирована надпись теми же необычными буквами, какие были на найденной азбуке.

Сообразив, что покупать у него это никто не станет, гость резко замолчал и принялся есть. Казалось, в его скромное по габаритам тело легко может вместиться все содержимое нашего холодильника, кадык на морщинистой шее гардабанца ходил, как анкер в часах, сглатывал он чрезвычайно шумно, и даже после того как его тарелка опустела, он некоторое время отщипывал мякоть от лепешки и запихивал в рот.

Вскоре после этого гость откланялся, решив, что поживиться тут больше нечем.

Окинув стены прощальным взором, в котором особенно сильно проступили зависть и ненависть, гость вышел. Мы с дедом глядели в окно и видели, как он переходит двор и останавливается напротив списка жильцов, намалеванного на жести, глядит на этот список и тщательно прочитывает, шевеля усами.

Тут я сказал:

— Конец света.

Мой дед произнес одну из тех коронных фраз, которые выдавали в нем человека, закопавшего в землю свои многочисленные таланты:

— Хоть свет и мужского рода, но его конец я никогда не смогу себе представить.

И выбросил тарелку гостя в мусорное ведро.

Не общее происхождение делает нас похожими, нет. По-хорошему все люди одинаковы. Просто одни народы начали созидать, и им это понравилось. До сих пор не могут остановиться. А другим понравилось отнимать результаты чужого труда. Тоже, кстати, увлекательное занятие, остановиться сложно. Но берегитесь, наследственные вояки, нет ничего ужаснее схватившегося за оружие народа-созидателя.

Во время восстания в Белостокском гетто командир подполья Ицик Танненбойм сказал:

— Евреи, мы будем сражаться. Мы будем биться до победы или до смерти, как армяне в Муса-даге.

И не знал, что в том самом Муса-даге на берегу Средиземного моря в том самом 1915 году Габриэл Багратян сказал:

— Армяне, мы будем сражаться. До победы или до смерти, как евреи в Масаде.

А потом вечером, когда стало смеркаться, я достал загадочную азбуку и раскрыл первую страницу. На этой первой странице был грубо оттиснут силуэт двуглавой Горы с деревянным корабликом на вершине, на фоне морковных щек стилизованного улыбающегося солнца. На следующей странице был начертан коротенький текст, в котором буквы этого алфавита были снабжены прихотливыми закорючками, текст завершался почему-то не точкой, а двоеточием. Сразу под ним были несколько отдельно стоящих знаков, снабженных двумя единичками. Так все народы отмечают первый стих первой библейской главы.

Берешит бара Эло-им эт hа-шамаим вэ-эт hа-арец.

Осталось понять, как это произносят армяне.

Я перевернул страницу обратно и прочитал:

Айб. Бен. Гим.

Подготовила
Елена Шуваева-Петросян

Обсудить на форуме >>>

Архив «Публикаций из СМИ»
Loading